Евгений Юсов: Я не говорю никогда, что я художник. В лучшем случае скажу – учитель

Интервью
В январе в Нижегородском выставочном комплексе прошла юбилейная выставка картин Евгения Юсова под названием «Живописные импровизации». В 2015 году Евгению Ивановичу исполнилось 70 лет. В 60-х будущего художника исключили из художественного училища за вольнодумство. После этого он успел поработать художником-оформителем в Дзержинском театре, отслужить во флоте и снова вернуться в училище чтобы, наконец, получить диплом. В 80-х Юсов обрел свой оригинальный почерк. А после перестройки картины разошлись по миру, в частности оказались в коллекциях США и Европы. Мы побывали в мастерской художника, где поговорили о трудностях в его творческом пути и о том, что художником он мог и не стать.

Вы довольны прошедшей выставкой?


Доволен, что она состоялась. Уж очень хлопотно, трудно, напряжение большое. Последние две-три недели [перед выставкой] день и ночь приходилось работать. Хотелось что-то подтянуть, доделать, переделать. А выставки - это всегда сложно. Так же как у артистов концерт, наверное. Сложно организовать. Как получилось уже не мне говорить. Люди подходили, говорили - неплохо. На открытии всегда говорят хорошо, а уж как оценили зрители, не знаю. В сравнении с Москвой, здесь зритель не так широко образован в этом плане. Маловато он видел. Чтобы современную живопись, современное искусство знать - нужно много смотреть. Как в литературе нужно много читать, чтоб разбираться в поэзии, так и живопись.


Где проходили ваши предыдущие выставки?


У меня сначала были персональные выставки в Москве. Вначале 90-х появилась у нас галерейщица из Москвы, нижегородка в прошлом - Людмила Евгеньевна Остапишина. Она организовала свою галерею и устраивала нам выставки в Москве. У меня было пять или шесть выставок: две персональных, остальные групповые.Были еще небольшие выставки персональные, чисто рабочие, в университете, в небольших галереях частных.


Затем были групповые выставки вместе с немцами. Мы ездили с творческой командировкой в Германию - в Бонн и Кёльн. Недели две там провели. Очень хорошая поездка была, интересная. А сначала к нам немцы приезжали сюда в Нижний, и возник проект «Рейн-Волга». Организовала Ирина Энц – она русская, с Автозавода. Вышла замуж, живет в Германии. Она как-то пришла в профсоюз и зажгла нас такой идеей.


В 2005 году у меня была первая персональная выставка здесь в Нижнем. В [художественном] музее. Я ее назвал тогда «Гармонические импровизации». Она была юбилейная - мне было 60 лет. И вот эта выставка вторая юбилейная, через 10 лет уже, в Выставочном комплексе - я ее назвал «Живописные импровизации». Я относительно немного работ показал – 69. Одной работы не хватило как будто нарочно.


Я еще планирую, бог даст, третью большую выставку сделать, если доживем. Через пять лет, или десять.


Ваши картины есть в зарубежных коллекциях. Как они туда попали?


В начале 90-х годов открылся рынок, вдруг хлынули иностранцы. Они покупали работы по низким ценам и увозили туда. Мы, конечно, были этому рады. Здесь вообще было туго с продажей наших работ.

Как-то у нас не принято в творческой среде картины на улице продавать. Это совсем такое дело - малопочтенное.

Активные люди занялись продажей наших картин - в основном заграницу. Помню, на ярмарке в то время открывалось много всяких мероприятий международных. Приезжали разные общественные организации, объединения. Кто покупал, не знаю - мы не интересовались. Старались знать страну, откуда приехали – в основном: Германия, Австрия, Финляндия, Италия, США, Англия. Около сотни работ у меня купили за то время. Потом Ельцин в конце 90-х издал закон, по которому 600 % начисления вдруг сделали, то есть покупаешь за тысячу, а платишь шесть тысяч. И все это резко оборвалось. Перестали покупать.

А сейчас покупают?


Здесь не покупают, а в Москве есть возможность. Хочу все-таки собраться с силами и со средствами - издать каталог своих работ. Есть коллективные каталоги, а вот чтобы индивидуальный - нужны средства и помощники. А потом возраст уже - не хочется, чтобы это все так осталось в мастерской. И неизвестно кто этим будет заниматься, чтобы пристроить все работы.


Заграницей это дело более раскручено. Там наш брат так не бедствует как мы здесь. Один мой товарищ говорит: «Наши работы, возможно, пойдут на растопку бани в деревне».


Мне кажется, он преувеличивает.


Здесь есть юмор, и в то же время реальность. Мы жизнь прожили в искусстве, поэтому менять ничего не будем. Я имею в виду наш возраст, советское воспитание. Но мы, как работали, так и будем работать до конца. Хотя нам за это никто не платит, никак не поощряет. Надо идти до конца. Мы многое прошли - и хорошие и не очень хорошие моменты в жизни.


А самое хорошее время, когда было?


Конечно, детство. Когда я начал рисовать, впервые увидел настоящие произведения искусства, увидел, как это делается. Пошел в художественную школу в Дзержинске, где я родился. Душа тогда переполнялась восторгом. Восторгом узнавания, восторгом прикосновения к этому прекрасному миру. Это самое лучшее время.


У вас что-то осталось от этого восторга?


Когда работаешь, когда что-то получается. Вот один сидишь в мастерской - включишь музыку (я люблю очень классическую музыку), и когда получается - испытываешь удовлетворение. Не сказать, что восторг, а скорее чувство, что не зря живешь.


Что на вас повлияло, на ваше искусство?


Сильное влияние на меня оказало училище, мои старшие товарищи. Когда я поступил, был 60-й год. Мы в художественной школе мало что знали. Нам много и не говорили. На нашем курсе были тридцатилетние мужики бородатые. Конечно, они знали и видели гораздо больше. Они нам рассказали, что оказывается живопись - это не только Шишкин и Репин. Это великое французское искусство и вообще все мировое искусство потрясающее. За несколько столетий до нас уже величайшие достижения были в живописи. Когда я это увидел - мне было 15 или 16 лет. Меня потрясло, насколько огромен мир искусства.


В интернете есть ваш краткий биографический очерк. В нем вы пишете, что вас отчислили из училища в 1963 году. Как это было?  


При Хрущеве было наступление на современное искусство. А Хрущев известно, чем был знаменит: он с одной стороны вроде горел за Россию, выступая на ассамблее ООН, сапогом стучал - мы вас говорит, похороним [закопаем – ред.], а с другой стороны сам старался похоронить наше национальное искусство. Вообще мужик был безграмотный, мало что понимал. И стали разгонять художников, которые хотели нового взгляда на искусство. Начали выгонять людей из художественных заведений, средних и высших. Коснулось это и нас - восемь человек выгнали за два года.


А как это объясняли?  


Не правильно рисуешь, не правильно мыслишь. Занимались этим в недрах КГБ. Все отслеживалось, запрещалось, всему давалась отрицательная оценка. Мы были пацаны - нас просто выгнали. Одни отправились в армию, другие работать.


Вы в армию пошли?


Да, я служил четыре года во флоте. Когда пришел после армии снова на третий курс. Сразу стал отличником. Мне говорят: «Видишь, как ты хорошо работаешь. Что же ты дурака валял?» А я просто стал делать то, что мне говорили. Молодым свойственно сопротивление: я не буду делать, как мне приказывают, я хочу делать по-своему.


То есть после армии вы успокоились?


Да, повзрослел. Я пришел из армии в 23 года, окончил училище в 25. Сразу женился, и надо было думать о будущем. После я уже никому не отчитывался - снова стал, как весь наш круг здесь в Горьком работать.

Мы всегда работали с современными тенденциями в живописи как хотели. Наверное, видно, что мы отличаемся от массы других художников, которые традиционно подходят к живописи.

Но этот вопрос очень сложный: традиции одно, а новое искусство совершенно другое. Об этом бесконечно спорят. Так было всегда - яростное неприятие чужого. Хотя люди моего круга, моего мировоззрения - мы никогда не кричим и не топаем ногами на тех, кто рисует традиционно. Пусть рисуют, раз нравится. Пусть рисуют свои розы, пусть продают свои розы. А я не хочу рисовать розы. Я хочу какое-то концептуальное искусство, мир своих идей.


Как вы пришли к этим идеям и как у вас выработался свой стиль?


Постепенно. Сам метод живописи внезапно проявился. Это был 1983 год. Я написал картину «Баренцево море». Посмотрел – унылая, невыразительная картина. Вдруг меня осенило: а почему бы мне не применить способ плоскостной живописи для своей цели. А вот можно просто колерами писать как мозаика. Не мягкую градацию тонов, а резкие такие пятна декоративные. Я взял колера, написал холст - мне понравилось. Написал портрет в такой же манере. Вдруг у меня их покупают в Англию - две этих работы: портрет и пейзаж. Меня это окрылило. Как раз в 90-х годах стали покупать такие работы.
Выставки в Москве хорошо принимали. Я как-то успокоился, что метаться нечего. Иногда хочется поработать в классической манере - рисовать больше кистью, чем живописной кладкой. Я всегда любил рисовать портреты. У меня есть серия портретов - они ближе к классической манере. Там уже не будешь из человеческого лица делать кубическую геометрию цветных пятен. Поэтому я так двойственно работаю, дуалистично - и в чисто декоративной абстрактной манере, и в традиционной портретной живописи.


На открытии выставки говорили, что хотелось бы такие работы как у меня осуществить в больших масштабах: на стенах домов, в каких-то плоскостях больших. Я бы действительно этого хотел. В советское время мне приходилось делать несколько больших росписей стен. Но все это делалось на политический заказ, и освещалось одной темой - «Вперед к коммунизму!». Большим искусством это не стало, а сейчас никому не надо.

Ведь искусство движется там, где есть люди, которые в этом заинтересованы. Как было у нас в России в 19 веке, когда были меценаты, состоятельные люди, которые не воровали деньги, а строили церкви и платили художникам за их труд.


Вы говорили, что очень любите классическую музыку. Она влияет на ваше творчество?


Если я Аллу Пугачеву поставлю, то никак не воодушевляет. Вот если Моцарта, Бетховена, Чайковского поставлю - меня это вдохновляет. Когда работаю - всегда включаю. Я считаю, что это самое высокое из искусств, дает душе такой полет, такую силу. Недаром от музыки человек может заплакать.


Мне было 17-18 лет, когда я услышал классическую музыку. Здесь в Горьком тогда была эстрада на [Волжском] откосе. Раз в неделю давались концерты симфонической музыки. Мы регулярно ходили в оперный театр, в филармонию, а летом туда.  


У вас бывает творческий кризис?


Бывает, но редко. Если я болен, не в настроении.


А как вы справляетесь?


Беру кисть, начинаю работать, заставляю себя. Ходишь около палитры, крутишься, смотришь - вдруг забрезжило что-то в голове, потом втягиваешься. Особенно хорошо, когда один в тишине вечером – музыка играет и я в грезах своих, в мире фантазии.


На открытии выставки многие говорили, что у вас заметны библейские темы. А вы религиозный человек?


Я верю, что мир создал Господь, и выше Господа ничего нет. Я не хожу часто в церковь. Раньше ходил, а сейчас нет. Но я знаю, что Господь выше гордости человеческой. И всегда надо помнить об этом, что выше всего и умнее всего и сильнее всего это он, а мы пигмеи и букашки. Как Достоевский говорил - «человек злое насекомое» - устами Мити Карамазова.


Это утверждение о библейских темах, оно правдиво?


Да, у меня всегда картины ассоциируются с евангельскими сюжетами. В голове возникают иконные композиции, не бытовые, как в советское время - пилит дрова, строит что-то – это совершенно меня не вдохновляет. Я не работал так плотно в церкви. Немножко росписи делал, иконы мне давали мало. Есть у меня товарищ, который себя называет иконописцем. Он пишет иконы всю жизнь. У меня такого нет - я светский человек, светский художник.


На вернисаже люди пытались интерпретировать вашу живопись. Вам вообще нравится, когда ваши картины пытаются как-то объяснить?


Когда человек грамотный, умный, много знает - его интересно слушать, как он воспринимает. А когда человек второй раз в жизни увидел художника живого и ему объяснять, что такое живопись - не люблю. Вот ему покажи, чтобы на цветок похоже, а все остальное значит не искусство. Некоторые говорят, что надо человека воспитывать. Детей только можно учить. Я этим занимался полжизни. Мое дело трудиться. Я и не говорю никогда, что я художник. В лучшем случае скажу – учитель.


Ваш коллега на вернисаже говорил, что вы однажды чуть не оставили живопись и не ушли в философию.


Да.


Расскажите, как это было.


Когда нас повыгоняли, конечно - это было сильное потрясение. И были мысли: а может бросить все? В армии я серьезно заинтересовался философией, книг много читал таких. Думал: приду домой, поступлю на философский факультет. После трех лет службы я приехал в отпуск. Пришел снова в училище, а там мои друзья: краски, холсты, картины, испачканная красками одежда. Меня это взбудоражило. Думаю: ну куда я от этого денусь, все решено - Господь уже все решил за меня.


Так и получилось - я снова пришел в училище. Потом спрашивал педагога:  
- Скажите, вот когда я учился на третьем курсе и сейчас - разница есть?
- Ну конечно, Женя - вы гораздо лучше рисовали!
Я говорю:
- А что же вы нас выгоняли тогда?
- А это не мы. Это из обкома нам приказывали, все решалось там.


Директор училища извинялся передо мной. Говорил: «Мы не хотели, а нас заставляли. Чтобы не было никаких исканий, никаких бунтарей, чтобы все было спокойно». Мы не захотели этого, вот и поплатились. Пока мы служили в армии, все товарищи институты, академии заканчивали. Конечно, обидно было. Но не так важно где кто учился - важно, кто кем стал. Есть те, кто замечательные институты заканчивают, а художниками не становятся. Кто пришел в мир с какими-то идеями тот чего-то добьется, если еще и сила воли есть. Воля и желание покорить судьбу.

Комментарии
  • Вконтакте
  • Facebook
Другие статьи
Говорим и показываем: РЕЗУЛЬТ/АРТ РЕЗУЛЬТ/АРТ: искусство и музыка под одной крышей В Арсенале открывается выставка "Русская хрестоматия"
Contemporary dance: мастер-класс Александра Андрияшкина В музее имени Добролюбова открылась выставка скульптур из Борнуковской пещеры Фестиваль уличного искусства "Новый город: Древний": финал
Совершенно летний Арсенал G-TOUR в Нижнем: понеслось! Стрит-арт в повседневности